Ищем там, где не ищет никто.

Инфа

Глава 12. Разведка на северном фланге

  С течением марта 1944-го года солнце все дольше повисало над горизонтом, и интенсивность разведывательных мероприятий в полосе дивизии возросла. Двенадцатичасовой световой день, замерзшие озера и покрытая снегом местность представляли идеальные условия для действий горно-егерских поисковых партий. В целях обеспечения боевых задач опорных пунктов, а также в интересах всей дивизии особенно важными были диверсионные действия против скрытого чащей леса противника, равно как и его поиск и уничтожение.

  Эта зима была не такая лютая, как две предыдущие. В блиндаже мы жили вполне сносно. Сейчас, оглядываясь назад, кажется невероятным, что линия фронта может проходить в столь неблагоприятных климатических условиях. Наши блиндажи были усовершенствованы дополнительными накатами, способными выдержать даже попадание артиллерийского снаряда, и являлись достаточно надежным убежищем. Деморализующая солдат темень, почти постоянная с ноября по февраль, компенсировалась «шнапсом батальонного разлива» - чистым белым алкогольным напитком, выдававшимся еженедельно. Долгие часы в блиндаже проводились за игрой «Семнадцать и четыре» - карточной забавой похожей на покер, со ставками на огромные суммы в рублях, это был единственный вид денежного оборота в наших условиях.

  Я думаю, что мы оказались способны вынести все это так как были молоды и, в какой то мере, бравировали друг перед другом. Из-за молодости мы всегда испытывали голод, и его не смогла бы удовлетворить даже самая отлаженная система снабжения. Без сомнений, кроме голода давило и нервное напряжение. Большинству из нас настолько хотелось сладкого, что когда мы получали недельную норму фруктового варенья, мы поглощали его моментом.

  В начале марта меня вызвали на ротный КП, где я узнал, что меня переводят в 6 разведывательный батальон СС «Норд», действующий на северном фланге. Видимо, Мэнхард задействовал какие то свои связи в штабе дивизии, мне это осталось неведомо. Мои чувства в этой связи были смешанными. С одной стороны я расстаюсь с ребятами из отделения Старика, в частности, с Хайнрихом, с другой, меня готовили специально для лыжных рейдов, и я чувствовал себя гораздо лучше на открытой местности, даже на такой как эта, чем в тесноте окопов, траншей и блиндажей. В лбом случае, возможность повоевать в разведке в большей стпени соответствовала образу добровольца на войне. Как диких гусей отправляет в полет зов природного инстинкта, так и меня он сорвал с места и понес в неизвестность.

  Несколько дней спустя я трясся в кузове грузовика, громыхавшего по дороге на север. Эта рокада была проложена нашим инженерно-саперным батальоном в глуши между сопок и болот на удалении около 10 километров от линии фронта. Сделана она была из массивных настилов бревен и досок. У русских ее аналогом была железная дорога и разница между ними символизировала в каких неблагоприятных, по сравнению с Иванами, условиях, делала свое дело наша служба материально-технического обеспечения.

  Дорога заканчивалась у тихого замерзшего озера. На берегу стояло несколько сараев и пара перевернутых лодок – от места веяло бесконечным одиночеством. Сани повезли нас на восток вокруг озера. На другой стороне на фоне белого окружения выделялось небольшое поселение из бревенчатых избушек. Это была база разведбатальона, который удерживал дефиле между двумя озерами несколькими километрами восточнее.

  Доложив о прибытии на командном пункте, я узнал, что назначен в роту Мэнхарда. Как оказалось, в течение ближайших дней стартует несколько лыжных разведпартий. Они должны были действовать автономно и командовали ими соответственно Мэнхард, один норвежский офицер и, к моему удивлению, фон Хартман.

  Наша группа была самой маленькой: тридцать два человека, два унтер-офицера и один офицер, одно отделение целиком состояло из норвежцев. Нам был поручено произвести поиск в ближайших тылах русских, взять пленных и немедленно вернуться, а остальные должны были продолжить разведку в течение нескольких дней на участках севернее и южнее. Приготовления шли полным ходом. Я получил лыжи и финские лыжные ботинки. Мне оставили винтовку, хотя больше половины нашей группы были с пистолетами-пулеметами. Несколько волокуш были упакованы снаряжением, едой (помимо прочего, специально для разведгрупп, смесь из фундука, миндаля и изюма), палатками и запасными лыжами для пленных.

  Мы уходили сразу после захода солнца и уже утром намеревались начать действия за линией фронта. Построение для выхода назначили на семь вечера. У Мэнхарда был русский ППШ с несколькими дисковыми магазинами, сделанное на совесть, никогда не подводившее и самое желанное для любого солдата оружие. Каски мы не брали, наши горные кепи были более подходящими для такого рода действий.

  Через полчаса отряд был на исходной позиции. После короткой паузы мы вытянулись в колонну для прохода в минном поле на нейтралке, которая распростерлась под чистым ночным небом.

  Русские действовали на территории между двух озер, расположенных от наших передовых позиций в десяти и двенадцати километрах соответственно. Наш маршрут был спланирован по этой местности в виде дуги, вогнутой в сторону русского тыла. Личный состав был знаком с местностью. Каждый имел карту, где были обозначены озера (каждое под своим номером), реки и сопки, а также нанесен общий план рейда. Опыт предыдущих разведвыходов добавлял отряду уверенности. Некоторые знаки были нанесены на карту, как я понял, чтобы обозначить места, где были прикопаны убитые ранее егеря, которых не было возможности вынести. Однако впоследствии, находясь на этой бескрайней пустынной местности меня не оставляло чувство, что мы идем там, где еще не ступала нога человека.

  Мы пересекали чахлый лес и открытое пространство, продирались сквозь густой подлесок, форсировали ручьи. Упавшие деревья и скалы приходилось обходить, хотя иногда удавалось идти точно по проложенному маршруту. Волокуши тащили по очереди. Это был тяжкий труд, и мы обливались потом, несмотря на холод. После месяца в окопах я был не в форме. Снова и снова партия делала остановку, когда лежащая впереди местность требовала предварительной разведки. В такие моменты наступала тишина настолько абсолютная, что можно было слышать биение сердца и чувствовать, как кровь стучит в ушах.

  Привал был объявлен около полуночи. Мы остановились на поляне, окруженной изгородью из берез и елей. Здесь было относительно спокойно, и каждое отделение могло развести маленький огонь, чтобы согреть чаю способом, которому нас научили финны. Для этого мы использовали цилиндрические канистры с дырками, проделанными у дна; береста бросалась внутрь, поджигалась вместе с березовыми щепками и давала устойчивое, почти бездымное пламя. Этого было достаточно, чтобы обеспечить нас горячим питьем. Люди собрались рядом и разговаривали тихими голосами. Небо над нами образовало огромный сверкающий свод, и я подумал, что такого на родине никогда не увидишь.

  Я разговаривал с Хервегом, командиром отделения норвежцев, который бывал с Мэнхардом на заданиях раньше и, казалось, был практически влюблен в него. Неожиданно Мэнхард остановился перед нами и, указывая в небо, быстро спросил: «Послушайте! Слышите это?». «Тише все!» - приказал он. Тогда я услышал похожий на звук трубы крик диких гусей, удаленный в вышине, но приближающийся. Теперь все слушали и смотрели вверх. Широкий птичий клин появился на фоне неба, устремленный с юга на север, поющий свою пронзительную, грустную, бесконечную песнь. Мы следили за птицами, пока они не растворились в темноте. Вновь я не мог не вспомнить песню, которую мы часто пели в Юнгфольке.

  Дикие гуси сквозь ночь неслись

  На север с криком протяжным.

  Поход беспокойный, держись, держись!

  Чем стали мы в жизни важным?

  Давай, давай, серое войско,

  Лети вперед, к цели!

  Возврата не будет, не жди его,

  Ветра нам «Аминь» спели.

  Wildganse rauschen durch die Nacht,

  Mit schrillem Schrei nach Norden.

  Unstete Fahrt; hab’acht, hab’acht!

  Was ist aus uns geworden?

  Fahr zu, fahr zu, du graues Heer,

  Fahr zu, fahr zu, nach Norden!

  Und fahren wir ohne Wiederkehr,

  Rauchst uns im Herbst ein Amen.

  Пытаясь выразить свои чувства в тот момент, скажу, что именно тогда я начал рассматривать диких гусей как символ нашей борьбы с большевизмом на этой забытой богом земле, битвы столь же естественной и неизбежной, как и полет этих птиц. Без сомнений эта песня была в сердцах многих из нас во многом потому, что мы действовали в расчете только на самих себя во вражеском тылу. Тем не менее, мы не видели в этих строках пророчества, предсказаний событий уже случившихся, но неизвестных нам, и событий грядущих.

  Мы продолжили движение в восточном направлении. В темноте ничто не выдавало врага. Колонной по одному мы оставляли за собой лыжню, не нарушая спокойствие леса. Раздавалось лишь мягкое шуршание скользящих лыж и ритмичные поскрипывания лыжных палок, приглушенные снегом. С течением времени напряжение нарастало - казалось, нет конца и края белой равнине. Только торчащие стволы отдельно стоящих деревьев как бы бросали вызов враждебной среде.

  Перед рассветом мы еще раз передохнули. Манхард совещался с двумя командирами отделений, освещая карту фонариком. Повернув на юго-запад, рано или поздно мы непременно должны были перейти линии снабжения русских. С рассветом наше движение стало осторожнее, больше останавливались для осмотров впередилежащей местности через бинокли, больше стало мер безопасности.

  Около 10 часов утра отряд подошел к озеру №20, находящемуся в 5 километрах от нашей ночной стоянки. По сигналу Мэнхарда мы залегли в снег. Перед нами озеро образовало чистое пространство, окруженное лесом. Мэнхард и командиры отделений вновь осматривали местность с помощью биноклей. Наконец они заметили врага. Послышались удаленные голоса. Мы переместились вперед и я увидел их: отделение русских шло на восток, огибая озеро, в то время, как с другой стороны вышло несколько человек и упряжек, чтобы их встретить. Мэнхард отвел нас дальше в лес, где мы переместились к северо-западной окраине озера, параллельно берегу и русской линии снабжения. Тем временем две русские группы встретились на середине озера и продолжили движение на запад вместе. Мы появились на западном берегу как раз вовремя, чтобы норвежцы Хервега незамеченными пересекли русскую тропу и скрытно заняли позицию в лесу, пока отделение Мэнхарда засело напротив них. Третье отделение осталось в резерве. Двигаясь медленно и расслаблено, русские приближались. Мэнхард подпустил их на 50 метров и заорал на русском: «Руки вверх! Бросай оружие!»

  Но они не подчинились!

  После короткого замешательства ответом был град пуль из стрелкового оружия в нашем направлении, но безрезультатно, так как они нас не видели. Русские заняли позицию за санями и продолжили стрельбу. Мы оставили наши лыжи на краю озера, и не стреляли, готовясь к атаке. Затем Мэнхард, стоя на коленях за стволом дерева и следя в бинокль за русскими, начал громко и внятно отдавать нам приказы. Под его руководством и под прикрытием ружейного огня егеря вооруженные пистолет-пулеметами пошли в атаку, образуя окружение. Снег не позволял им бежать, и они двигались прыжками, залегая после каждого прыжка в снегу, пока мы своими ружьями не давали Иванам поднять головы. У бедняг не было никаких шансов. Скоро их огонь стал ослабевать, хотя некоторые продолжали храбро отбиваться. Наши ребята были теперь так близко к Иванам, что нам пришлось прекратить огонь. Отделение Мэнхарда уже сделало все, что необходимо и появилось за спиной русских. Еще несколько очередей из МП и все было кончено.

  Мы встали. Один из норвежцев вел к нам русского с поднятыми руками. Как оказалось, лишь он один остался жив. С нашей стороны потерь не было. Медленно возвращались остальные наши. Среди убитых русских оказался командир лыжного батальона, что и объясняло их упорное сопротивление. После того как мы просмотрели его бумаги и документы, выяснили, что сани заполнены провиантом.

  Нельзя было терять время. Хотя огневой контакт и продолжался не более 20 минут, это должно быть подняло на ноги весь тыловой район русских. Мы стартовали курсом на северо-запад к озеру №17, где нас уже вероятно ожидал отряд фон Хартмана. К несчастью наш храбрый пленник был полностью неспособен к ходьбе на лыжах, и отряд далеко не продвинулся. Уходя, мы поставили на лыжне несколько противопехотных мин. Это была очень мудрая мера предосторожности, в чем мы и убедились примерно через час, когда до нас донесся отдаленный звук взрывов.

  Мы дошли до позиций фон Хартмана вскоре после полудня. К тому времени группа шла на лыжах в общей сложности около 20 часов, а впереди были еще 3 часа. Часть отряда Хартмана присоединилась к нам на пути назад. На двух волокушах они тащили печальный груз – тела трех егерей, убитых раньше этой зимой и оставленных в снегу до поры. Теперь, завернутые в брезент, они возвращались, чтобы быть похороненными на нашем кладбище.

  Основные силы отряда Хартмана остались позади с целью перехвата подразделения русских, действовавшего в этом районе. Для нашей группы, выполнившей основную свою задачу, напряжение чуток упало, хотя 24 часа на лыжах с небольшим перерывом на бой у озера физически опустошили нас. Прошло около часа, и мы услышали интенсивную ружейно-пулеметную стрельбу позади. Должно быть, фон Хартман встретился с противником где-то в районе озера №17. Скоро звуки прекратились. Мы удивились, что это случилось столь быстро. Действительно, позже днем мы услышали звуки еще одной стычки. Эта звучала посерьезнее и прекратилась не так скоро. Были слышны выстрелы и разрывы тяжелых минометов. Теперь мы знали, что у группы Хартмана серьезные проблемы.

  Мы же добрались до своих без происшествий.

  Группа фон Хартмана вернулась на следующий день. Из 30 человек 5 были убиты, 15 ранены. Они уложили своих покойников на волокушах в ряд перед избушкой, в которую я заходил несколькими днями ранее. Среди них был и фон Хартман. Новость распространилась со скоростью пожара - он погиб от прямого попадания минометного выстрела.

  Два дня отдыха, которыми нас наградили, были омрачены трагической гибелью Хартмана. Естественно, потери русских были много больше (ну как водится – 1 за 30 разменяли, плюс 8 танков и потопленный речной монитор, не иначе! прим. перев.), но общее мнение было, что мы заплатили высокую цену. Для меня смерть фон Хартмана была и личной потерей. Погиб человек, в моем понимании являющийся образцом современного офицера. Мне довелось наблюдать, как он инструктировал свой отряд за день до выхода в спокойной, вежливой манере. Его хромота прошла, но он по привычке пользовался тростью. В тот день Северный фланг стал для меня в чем-то яснее и ближе. Я рассчитывал, что представится возможность поговорить с ним, и в первую секунду после известия о его смерти почувствовал себя брошенным. Это был очередной этап на моем пути к званию бывалого солдата.

  В один из дней меня попросил зайти Мэнхард - моя книга все еще была у него, и он хотел ее мне вернуть. Мы сели на стулья, устроившись поудобнее возле очага, находившегося в центре избушки. Обстановка была самой простой. Раньше в этом жилище из плохо отесанных бревен жила, возможно, целая семья, эвакуированная теперь со всем свои скарбом. Остался лишь загон для скота.

  «Это прямо как из Гамсуна» - произнес Мэнхард – «В «Благословении земли» первый дом Исаака и Ингер в Селанра, похоже, был чем-то подобным».

  Его замечание не требовало подтверждения. На секунду мы предоставили огню право говорить, наши мысли медленно двигались вокруг странности ситуации. Война бросила нас обоих в эту странную местность столь непохожую на ту, откуда мы родом, и столь близкую нам по творчеству норвежского прозаика.

  Мэнхард пребывал в мрачном настроении, однако ему был необходим кто-нибудь, чтобы поговорить. И это было не только из-за гибели фон Хартмана. Он был глубоко расстроен известием о последней бомбежке его родного города в Вестфалии, который был почти полностью разрушен, включая и дом его семьи. Он сказал что война теперь ставит целью не только уничтожение вражеской военной мощи, но и разрушение городов и уничтожение населения. И это были не только две разные цивилизации, уничтожающие одна другую: старушка Европа сама разносила себя в клочья. Если так продолжится, Европа станет легкой добычей для Красной армии.

  Отвечая на вопрос о своей семье, я рассказал ему, что мой дом в Брунсвике также был разрушен, его прекрасный фасад сгорел дотла, осталась лишь груда камней. Я рассказал о последнем письме моей матери, в котором она сообщила, что мой младший брат Петер стал помощником в люфтваффе и служит на зенитной позиции в Брунсвике. Он стал четвертым солдатом в семье - мой отец служил в Италии, а брат в офицерской школе в Суассане во Франции. Это не стало для Мэнхарда большим утешением.

  К этому времени союзники уже озвучили требование о «безоговорочной капитуляции», которое, по нашему мнению, не оставляло нам выбора. Теперь борьба шла на уничтожение - либо мы, либо они. Наша миссия здесь была ясной, держаться против большевиков настолько долго, насколько мы сможем. Мэнхард считал, что наше дело не пропащее. Его надежды основывались на том, что он называл «новым европейским духом», который разделяли наши братьями по оружию: финны, норвежские товарищи, и другие добровольцы из Франции, Дании, Бельгии, Нидерландов и даже Швейцарии. Я сказал, что полностью с ним согласен и именно такая позиция заставила меня присоединиться к СС с помощью Филиппа. Моя случайная ремарка, что Филипп сейчас служит в Дивизии СС «Викинг» мигом оживила его.

  «Ну?! Я сам перевелся из Викинга в Норд после ранения и выписки из госпиталя. Тогда я был еще унтером».

  Мы немного поговорили об этой дивизии, а затем я полюбопытствовал, не там ли он получил свой Железный крест.

  «Именно так» - ответил он – «Я получил его по представлению Дивизии Викинг в госпитале. Я уничтожил 5 русских танков. Воспользовался отличным шансом. Я оказался в нужном месте в нужное время. Танки стояли в ряд, повернувшись бортами к моей противотанковой пушке и не могли повернуться в мою сторону, по крайней мере, не так быстро, как я их расстрелял один за другим» - рассказал он.

  Мы посмотрели на огонь и подбросили немного дров. Несмотря на разницу в звании и мое огромное к нему уважение, мы стали ближе друг другу во взаимных интересах и общих чаяниях.

перевел Длинный

© 2009 Дорога под землю