Ищем там, где не ищет никто.

Инфа

Глава 11. День святого Николая

  6 декабря 1943 года жуткий грохот выдернул меня из глубоко сна. Я лежал на верхних нарах в блиндаже. Почувствовав пронизывающую боль, я понял, что ударился лбом о низкий потолок. Над соседними со мной нарами крыша блиндажа была пробита, через большую дыру виднелось сумеречное небо полярного полдня. Снаряд советского противотанкового орудия разорвался на нашей позиции и разметал тонкий слой веток, камней и дерна на крыше блиндажа. Эхо разрыва было резким, сухим и жестким. Внутри бешено звонили тревогу соединенные струной с позицией нашего пулемета гильзы от снарядов. Все еще оцепенелый, я запрыгнул в свои войлочные ботинки, готовясь выбежать наружу. Звук тревоги прекратился, и в тот же момент я услышал, как наш пулемет открыл огонь. Затем минометы на той стороне начали посылать мину за миной, покрывая землю вокруг нас плотной стеной разрывов.

  Старик, уже в парке и каске, схватил свой пистолет-пулемет и быстрыми и точными движениями начал забивать карманы ручными гранатами.

  «Ребята, похоже, это серьезно. Все за мной, быстро!» - крикнул он и устремился наружу.

  Хайнрих был следующим, вдвоем они побежали по траншее в сторону пулемета. За ними последовали остальные, постоянно пригибаясь от минометного огня. В такой ситуации необходимости в приказах не было. Каждый знал свое место. Я был вторым номером расчета, и мое место было рядом с Хайнрихом.

  В ДЗОТе Баумер отстреливался короткими очередями, поворачивая пулемет на станке. Противотанковое орудие безмолвствовало, растворясь в маскировке. Русские Манго продолжали вести огонь. Наши отвечали - мы наблюдали взрывы на вражеских позициях. Крыша пулеметного гнезда была разбита попаданием снаряда, но ни Баумер, ни пулемет не пострадали. Вместе с пулеметом 12-й роты мы отражали нападение русских левее нашей позиции. Оказавшись в ДЗОТе, мы с Хайнрихом увидели белые фигуры - отступая, они подпрыгивали, бежали и укрывались в глубокой снежной канаве, которую прорыли, когда ползли вперед этой ночью. Три бесформенных кучи остались лежать в снегу недалеко от нашего проволочного заграждения.

  Огонь прекратился. Беглецы исчезли в стене елей и берез. Мы быстро заменили нагревшийся ствол. Я достал из ящика новую ленту и быстро вставил ее в казенник пулемета.

  «Здесь все в порядке?» - раздался голос позади нас.

  Я развернулся. В наше укрытие входил дежурный офицер.

  С ним появился обершарфюрер Шэйпер, наш взводный. Оба были в полном боевом снаряжении, оба с пистолетами-пулеметами поперек груди и в касках, покрытых белыми чехлами. При этом они были очень разными. Офицер, унтерштурмфюрер Манхард, был командиром взвода 12-й роты нашего полка. Я никогда с ним толком не общался. Это был статный, худощавый и весьма молодой мужчина. Он всегда двигался по окопам своей необычной пружинистой походкой. Сейчас в тесноте бункера я увидел его лицо поближе и под кромкой шлема разглядел устремленный в амбразуру взгляд полный воли и решимости. Шэйпер, напротив, был крепкий, краснолицый, родом из деревни в Нижней Саксонии - еще один яркий представитель «старой гвардии».

  «В настоящий момент, да, унтерштурмфюрер!» - ответил Старик.

  Манхард торопливо сыпал вопросами о том, что мы видели, сколько убитых осталось на поле, чем были вооружены нападавшие, и самый главный вопрос – где расположена противотанковая пушка?

  Старик указал на место прямо напротив нас через лощину. «Там, возле пулеметной точки. Никогда раньше не видел здесь этого сукина сына. Он, должно быть, где-то рядом. Думаю, они подтянули его этой ночью. Все произошло неожиданно. Баумер увидел их в стереотрубу, когда они сорвали камуфляж с орудия и открыли огонь».

  Манхард прильнул к стереотрубе и начал изучать противоположный склон в поисках орудия. «Они выкинули аналогичный фокус с 1-м батальоном несколько недель назад» - сказал он.

  «Как вы думаете, к чему это они?» - спросил Старик.

  «Пока не знаю. Прощупывают оборону, я полагаю. В любом случае уверен, что они вскоре попытаются снова и тогда, боюсь, ваша позиция будет их первой целью. Послушайте, с такой дистанции они разнесут ДЗОТ вместе с этим пулеметом, если вы им позволите. Не дайте им такого шанса. Вы должны заткнуть эту пушку до того, как она успеет сильно навредить! Не выпускайте их из виду! Я специально запрошу огневую поддержку у наших «Манго». Сказав это, он вышел.

  Мы ждали, Старик слился со стереотрубой, вновь и вновь переводя ее слева направо. Хайнрих наблюдал сквозь прицел МГ. Больше часа прошло в тишине, напряжении и ожидании. Три тела перед колючей проволокой оставались недвижимыми. Полдень минул, и снова стало темно, так темно, как бывает только на этой заснеженной широте. Холод медленно тянулся с земли к моим коленям, несмотря на теплые ботинки и поддетое теплое белье.

  Хайнрих прервался, передав пулемет мне. Вскоре после того, как он ушел, я неожиданно увидел орудие прямо перед нами - оно медленно появилось из-за маскировочного экрана, опустившегося вниз, и теперь неясно вырисовывалось за бруствером, наведенное на нашу огневую точку.

  «Вот она!» - Старик и я закричали одновременно.

  «Огонь!» - заорал Старик. Первая очередь трассеров прошла выше. Русские были у меня в прицеле, и я продолжал нажимать спусковой крючок. Я представлял пули, бьющие по щиту их орудия и щекочущие нервы расчета, но пробить броню они не могли даже с расстояния в 150 метров. Потом они ответили. Их первый снаряд ударил в крышу ДЗОТа, снося его вторую половину. Следующий не долетел. Если бы сразу последовал третий, он пришелся бы нам прямо в амбразуру. Но Хайнрих уже вернулся и длинными очередями не давал русскому расчету подняться. Третий выстрел тоже мимо, но схватка не на жизнь, а на смерть была еще не окончена.

  Наконец, наши минометы открыли огонь. Я увидел быструю цепь из четырех разрывов вокруг нашей цели. Потом снова и еще раз. Старик продолжал смотреть в стереотрубу, все больше и больше возбуждаясь от прицельного огня минометчиков. «Хайнрих, прекратить огонь!» - приказал он неожиданно. «Орудия больше не видно. Думаю, оно уничтожено».

  Мы прервались. Ствол менять не стали, даже когда Хайнрих обнаружил еще одну русскую партию, выдвигающуюся с того же направления. Пока они были достаточно далеко. Хайнрих повернул пулемет на станке, прицеливаясь в белые тени, продвигающиеся в сумраке.

  «Не стрелять!» - приказал Старик: «Подпустим поближе».

  Неожиданно он закричал: «Берегись!». В тот же момент громкая очередь русского пистолет-пулемета раздалась прямо перед нами и тут же последовала очередь Старика, разрядившего весь магазин прямо над моей головой. Один из трех русских, лежавших перед заграждением подполз вперед, подождал своего часа и, пытаясь выполнить проваленную ранее задачу, вскочил на ноги. Было уже почти поздно, когда Старик заметил его и упредил. Фигура русского солдата осела вниз, тело повернулось, и одна рука повисла на колючей проволоке. Больше он не шевелился, а поднятая рука, казалось, протестовала против такого бесполезного проявления храбрости.

  В этот же момент наша позиция открыла огонь. Хайнрих стрелял из пулемета, взрывы мин покрыли нейтральную полосу. Иваны продвинулись достаточно далеко, но, несмотря на всю их храбрость, они были вынуждены начать отход.

  Неожиданно минометы прекратили стрельбу. «Эй, посмотрите!» - закричал Старик: «Похоже, 12-я пошла в контратаку. Не могу поверить! Вот черти!»

  Я вскочил к амбразуре и увидел тени наших солдат, стремительно двигающихся по белой лысой прогалине на левом склоне нашего холма во фланг разведгруппе. Они подошли уже близко и были готовы отрезать русских. Громко и отчетливо раздавались команды Мэнхарда - он приказывал людям на своем левом фланге обойти противника и блокировать ему путь к отступлению. Потом все произошло очень быстро. Стреляя и крича, они ворвались в группу разведчиков, собрали оставшихся в живых Иванов, и были на пути назад еще до того, как русские «Манго» открыли огонь.

  После этого лес стал безмолвен и черен, как и утром. Дело шло к вечеру, на посту мне было стоять еще час. Старик пришел и сказал, что с нашей стороны потерь не было. Когда дым первой сигареты проник в легкие, напряжение отпустило, и пришло ощущение, что это именно то место на войне, где мне хотелось бы быть в это время.

  Когда я вернулся в блиндаж, там было весело. Пришла почта. В условиях нашего тесного жилища, почта неизбежно становилась явлением скорее общественным, нежели личным. Бутылка коньяка, часть нашего месячного рациона, стояла за карбидной лампой. Письма и фотографии шли по кругу. Некоторые все еще чистили оружие. Я был встречен товарищами с радостью, так как мне из дома пришла посылка, и каждый знал, что и ему что-то от нее достанется. Когда я ее открыл, то с трудом поверил своим глазам - это была посылка-поздравление с Днем святого Николая, и там было все, что обычно находят дети в своих ботинках утром этого дня – бисквиты, орехи, шоколад, хвойные веточки, а также маленький подарок – перочинный ножик и книга Гамсуна. Представить, что эта посылка нашла меня за 4000 тысячи километров, путешествуя кораблем, поездом, грузовиком и, наконец, на спине мула, и появилась точно в предназначенный ей день, было невозможно. Это было почти чудо.

  Снаружи крепчал мороз. Маленькая печка гудела, ее верх накалился докрасна. Наше настроение поднялось, когда на стол пожаловала еще одна бутылка коньяка. Первым всеобщее внимание привлек Старик. Он начал петь песни, шутить, рассказывать байки, заставлял других рассказывать свои, показывая свое одобрение или наоборот, в зависимости от степени их пошлости.

  «Знаете историю про двух блох?» - начал он. «Нет? Не знаете? Ну, тогда вот: «Две блохи встретились на усах мотоциклиста. Одна другой говорит:

  - Ну, что? Нравится тебе здесь?

  - В общем, да. Но каждый раз, когда он гонит тут ужасный сквозняк. Это сводит меня с ума!

  - Вот что я тебе посоветую: найди какую-нибудь женщину и залезь ей под нижнее белье. Там отлично живется, скажу я тебе, тихо и спокойно. Однажды вторая блоха так и сделала. Она ушла, но через какое то время снова вернулась.

  - Что такое? - спросила первая – Ты последовала моему совету?

  - Да, конечно! Заползла за пазуху юной красотке и замечательно проводила там время. Но буквально рядом я нашла еще одно место, где было гораздо лучше: заросшее, теплое и уютное. Невероятное! Удивительное!

  - Рада слышать. Но так чего ж ты там не осталась?

  - Ну, я даже не знаю… проснулась как-то и вновь обнаружила себя на усах мотоциклиста».

  Это был взрыв смеха, хотя Хайнрих и я реагировали поспокойнее - сальные шуточки в целом находили меньше отзыва среди молодых. Становилось все больше причин для песен и еще одной бутылки коньяка. Баумер затянул на своей губной гармошке любимую мелодию Шмидтхена, печальную песню про браконьера, его дочь и хозяина, где после пары куплетов все умирали. Шмидтхену нравились такие песни. И пелась она чем грустнее, тем лучше. Баумер был мастером извлекать из своего примитивного инструмента печальные мелодии. Те из нас, кто не знал слов, просто подвывали в такт. Все, кроме Старика, настроение которого изменилось. Теперь он, откинувшись, сидел со взглядом полным беспокойства. Неожиданно он встал и сказал тихим голосом: «Прекратить сейчас же. Чтобы я больше не слышал!»

  «Эй, Старик, не будь занудой. Давай еще попоем!» - крикнул Шмидтхен, выводя новую мелодию.

  «Я сказал прекратить!» - взревел Старик, хлопнув кулаком по столу. «Отбой! Завтра у нас много работы по восстановлению крыши. Время отдыхать».

  Он встал и начал готовиться к дежурству в траншее. Не успел Шмидтхен возразить, как Хайнрих быстро взял его руку, дав понять, что лучше не настаивать. Наша маленькая вечеринка была закончена.

  Старик вышел. Хайнрих был следующий на часах, и поэтому остался сидеть за столом. Мне показалось любопытным странное поведение Старика, и я попросил Хайнриха рассказать об этом.

  «Хорошо» - сказал он – «Кажется, он не способен вынести эти кухонные мотивы, они вгоняют его в депрессию». И он рассказал мне историю про Саллу и про участие Старика в ней. Он сказал, что все равно рано или поздно я про это услышу, по крайней мере, в намеках и слухах, которые могли бы меня удивить; в общем, лучше, если он сам расскажет. Старик служил в боевой группе «Норд», подразделении, на базе которого была создана наша дивизия. Перебазировавшись из Норвегии, они были брошены на новый фронт в Северную Карелию в июне 41-го года, когда началась эта кампания. Боевая группа была моторизованным подразделением, совершенно неподготовленным к ведению боя в лесу. Ее первой задачей было взять несколько сопок в глуши между советской границей и деревушкой Салла.

  Если бы была проведена достойная разведка, то стало бы ясно, что эта местность является природной крепостью. Но для того, чтобы сохранить подготовку операции в тайне разведмероприятия запрещались. Когда боевая группа продвигалась к подножию сопок, она была отрезана сильнейшим минометным огнем, а с близлежащих высот их начали поливать свинцом пулеметы, установленные в дотах. Наши солдаты оказались прижаты к земле и не могли даже пошевелиться, когда пропитанный жаром свирепого огня русских июльский лес внезапно вспыхнул, словно сухая солома. Хайнриха в тот момент еще не было в подразделении, но он поведал, что это был невыносимый ужас. Ревущее пламя и дым окутали местность. Казалось, взрывы мин и пулеметные очереди заполонили все вокруг и ничто живое не сможет ускользнуть от их раскаленных укусов. Число потерь было огромным и продолжало расти. Связи и управления не было, была только всеобъемлющая и непреодолимая паника. Обезумевшие от животного страха люди думали исключительно о спасении собственных жизней. Старик, испугавшись, что тоже может сгореть, бросил своих гибнущих товарищей. В его голове пульсировала только одна мысль - выбраться прочь из этого адского пекла и забыть, как можно скорее забыть этот кошмар…

  После того, как Саллу все-таки взяли, убитые были найдены и похоронены. Их были сотни, сотни почерневших скукоженных тел. До сих пор Старика преследуют сгорающие заживо друзья, молящие о помощи и проклинающие его в пылающем лесу.

  Хайнрих закончил рассказывать и подбросил дров. Его профиль высветился огнем. Рассказ о том, как на самом деле дивизия приняла крещение огнем, добавил его бледному вытянутому с темными глазами лицу мрачный оттенок. Мы общались и раньше и, вроде, стали поближе друг другу. Он родился в Кёнигсберге в Восточной Пруссии и записался добровольцем в армию сразу же после окончания школы. Но, несмотря на весь свой идеализм, он был скептиком, который с некоторым удовлетворением рассказал мне, новобранцу, что боевой рекорд дивизии был вовсе не со знаком плюс.

  Через секунду он продолжил: «Впоследствии дивизия отлично сражалась и в 1942 г. была реорганизована в горно-пехотную. Старик получил Железный крест. Но события тех дней еще остаются в его душе, и я, честно говоря, сомневаюсь, что вообще когда-нибудь исчезнут оттуда».

  Я должен был сменить Хайнриха на часах в полночь и собирался теперь поспать. Забравшись на свои нары, я прикрепил на стене рядом веточки и украшения из посылки. Крыша была залатана на скорую руку. Утро мы должны были начать с ее починки, установив затемно маскировочный экран.

  Это должно было случиться примерно в то время, когда я познакомился с Унтершарфюрером Мэнхардом.

  Я стоял на посту в ожидании смены. Недавно прошел снег. Но сейчас небо очистилось, и слегка похолодало. В это время года природа скована холодом, и мороз становится основным противником враждующих сторон. Малейшая небрежность может привести к обморожениям конечностей, ушей и носа. На посту, стоя на настиле из еловых веток, мы носили войлочные ботинки, ватные брюки, утепленные анораки, белые маскхалаты, мощные рукавицы. Лицо защищала шерстяная маска с отверстиями только для глаз и рта, в общем, похожи мы были больше на торговок с рынка, чем на молодых вояк.

  Несмотря на такие сложности, тем не менее, бывали зимние дни и ночи, когда эта странная земля представала в зачарованном свете. Я уже видел северное сияние - явление безукоризненной красоты – сильное свечение, танцующее, переливающееся и принимающее разные формы и цвета, очаровывающее нас, земляных гномов, и умаляющее наши военные заботы. В полдень того дня солнце поднялось над горизонтом на короткое время, и снег заискрился и заблестел под его лучами даже вокруг убитого русского с повисшей на колючей проволоке рукой. Уходя по траншее с нашей позиции, Шэйпер сказал мне, чтобы я заглянул к Мэнхарду после смены. «Должно быть это личное» - добавил он. Я не предполагал, что это может значить.

  Как оказалось, незадолго до этого Мэнхард с Шэйпером были в нашем блиндаже, разговаривали со Стариком и увидели на столе книгу Гамсуна, принадлежащую мне. Мэнхард спросил, чья она, и ему ответили.

  «Чертовски рад, что рядом есть хоть кто-то, кто читает Гамсуна» - сказал он, пожав мне руку после того, как я доложил о прибытии. Первый раз я смотрел на него без каски. Я тут же вспомнил Филиппа (?), лицо другое, но того же типа. На кителе он носил железный крест первого класса и знак о ранении, который был очень необычным.

  - Читал еще что-нибудь из его творчества?

  - "Соки земли" - ответил я – Мне очень понравилось.

  - Ну, значит, есть у нас кое-что общее - сказал он – Присаживайся, и расскажи о себе.

  Я вкратце рассказал о своем прошлом и выяснил, что сам он из города Мюнстер в Вестфалии. Он попросил меня одолжить ему моего Гамсуна, сказав, что у него есть особая причина такого интереса - вскоре его назначают командиром роты в разведбате дивизии на Северном фланге, где они будут действовать совместно с норвежскими добровольцами. Я не слышал про норвежских добровольцев в нашей дивизии, и меня разобрало любопытство. Он рассказал, что они вызвались, чтобы сражаться на стороне финнов. Сперва это была рота, затем развернутая в батальон полного состава – Лыжный батальон СС «Норвегия». Они были специалистами по лыжам и отлично чувствовали себя на этой негостеприимной местности. Северный фланг был в тридцати километрах от нашего местоположения. По словам Мэнхарда, сплошной линии фронта там не было – лишь несколько застав и опорных пунктов различного размера. Они были построены для круговой обороны и имели большие запасы боеприпасов и продовольствия. Укрепления были разбросаны на огромном пространстве, где не было ничего, кроме болот, озер, лесов да нескольких заброшенных лачуг. Военные действия на этой территории означали, прежде всего, патрулирование нейтральной полосы. Он уже служил там до того, как был направлен на курсы младших офицеров, и хорошо знал эту местность.

  Все это зацепило мое воображение. Увидев мой интерес, Манхард случайно заметил: «Кажется, тебе было бы интересно поучаствовать в патруле». «Конечно, почему бы нет» - ответил я праздно, не подозревая, что это будет иметь далеко идущие последствия.

перевел Длинный

© 2008 Дорога под землю